Навигация
 
Псковский край в прессе - 2009 год Литература Кириллов В. «Солдаты уходят, сражаясь…»
Кириллов В. «Солдаты уходят, сражаясь…»

К 85-летию Ивана Васильева

В конце апреля 2006 года позвонили мне из литературно-художественно­го музея Ивана Афанасьевича Васильева, который находится в селе Борки Псковской области: "Праздник фронтовой поэзии будет третьего мая. Приез­жайте. .."

И вот — раздолбанная трасса Москва-Рига, которая с первых километров повергла меня в уныние. Окрест проплывали скособоченные избенки умира­ющих русских деревень. Думалось: "Сколько горя досталось этой земле! И в минувшую войну, когда, встречая ожесточенное сопротивление наших войск, танки фельдмаршала Гота рвались к сердцу России. И теперь горя не мень­ше, когда приплясывающие под западную дудку российские либералы ведут свои разрушительные "реформы". Вот результат этих "реформ": ни клочка озими, ни какой-либо новостройки, ни единого трактора или даже просто ра­ботающего на земле человека не увидел я на протяжении двухсот километров ни в Андрепольском, ни в Западнодвинском, ни в Торопецком районах Твер­ской области. В сердце России...

Тысячи гектаров русской земли скуплены московскими и питерскими дельцами с нерусскими фамилиями. Наш же крестьянин либо влачит жалкое существование в созданных на скорую руку и практически лишенных государ­ственной поддержки АО и СПК, либо вынужден идти к нуворишам в батраки. Такова "свобода", которую принесло на нашу землю правление недоброй па­мяти президента Ельцина. Она-то, эта "свобода", и проплывала перед моими глазами, убеждая, какой страшной бедой оборачивается для России отчужде­ние человека от земли и власти от человека — то, против чего предостерегал Иван Афанасьевич Васильев.

Родился Иван Афанасьевич 21 июля 1924 года в деревне Верховинино, что на Псковщине. "Название — то ли от верхних овинов, то ли от верховины -высокого места в лесу. Стояла она на взгорье у кромки леса, у слияния двух невзрачных ручейков, которых уже нет, и люди помоложе меня их не зна­ют", - пишет он в повести "Земля русская". Работать Иван Васильев начал с шестнадцати лет — учителем математики и истории  в Шиловской средней школе Ашевского района Калининской области (ныне Бежаницкий район Псковской области). Одновременно поступил на заочное отделение Невель­ского педагогического училища. Спустя два года — война. Воевал Иван Афа­насьевич на Калининском фронте, а с 1944 года служил в Закавказье. После демобилизации работал директором Горской семилетней школы, директором детского дома в селе Глембочино Себежского района и продолжал учебу в Ве­ликолукском учительском институте.

С 1955 года Васильев — заместитель редактора в себежской районной га­зете "Призыв". Затем его направляют на учебу в Ленинградскую высшую пар­тийную школу. Окончив ее, Иван Афанасьевич получает назначение в Валдай Новгородской области редактором районной, а потом межрайонной газеты. С 1963 года он - собственный корреспондент "Калининской правды" по Ржев­скому и Зубцовскому районам. "В областную газету "Калининская правда" я пришел — так я считал — уже сложившимся журналистом, по крайней мере, со своим почерком, - вспоминал Васильев. - Там я нашел великолепный твор­ческий коллектив. В редакции витал дух хорошего соревнования, там умели ценить авторскую находку и не забывали искренне и душевно похвалить..." Работа собкором стала для него взлетной полосой на пути к творческому при­знанию.

В 1972-м, когда имя публициста приобрело известность на общероссий­ском уровне, вышла его книга "Путешествие с книгой в рюкзаке", рассказы­вающая о фронтовых дорогах писателей. В это время болезнь надолго уложи­ла Васильева в больницу. С областной газетой пришлось расстаться. Следуя совету врачей, Иван Афанасьевич поселяется в расположенной на берегах Волги и Держи деревеньке Усть-Держа. Позже он напишет: "Усть-Держа... светлое и печальное время мое... Если к душе человеческой применимо фи­лософское выражение "качественный скачок", то именно здесь совершился переход в новое ее состояние".

В конце семидесятых Иван Афанасьевич возвратился на псковскую зем­лю. "Придя с войны, я возмечтал о своем доме. Молод был, не знал, что дом поставить — это жизнь устроить... Я был крестьянским сыном, и жила во мне тяга к оседлости...", - поведал о своей мечте Васильев в очерке "Хвала до­му своему". В Борках он ее осуществил — поставил ничем не отличающийся от деревенской избы дом. Удивляя односельчан талантом столяра-красноде­ревщика, мебель для него смастерил собственными руками. Здесь, в этом доме, рождаются двадцать четыре книги Ивана Афанасьевича. Здесь создает он картинную галерею, литературно-художественный музей Великой Отечест­венной войны, наконец, в 1991 году — "Дом экологического просвещения". От­сюда отправляется он в поездки, собирая материал для новых своих трудов. Тысячи километров дорог за его спиной, бесчисленное количество встреч на сельских проселках, в столичных коридорах власти, редакциях газет, журна­лов. И как результат — новые очерки, статьи, повести, рассказы.

"Работоспособность нашего Ивана (так мы стали звать его между собой) поражала, - вспоминал в книге "На русском направлении", в прошлом глав­ный редактор журнала "Наш современник" Сергей Викулов. — Однажды я ска­зал ему об этом. "Да, пишу быстро, - ответил он, - но долго обдумываю". Что означало это "долго", я не уточнил, но наверняка не месяцы и даже не не­дели, иначе откуда бы все это бралось... "Секрет" его плодовитости, как я понял, был прост: он жил тем, что писал. Ему не требовалось, как это было модно в среде писателей-горожан, ездить в творческие командировки, изу­чать жизнь... А, кроме того, не мной первым подмечено: талант — это не только хорошо, но и много".

Определенную роль играло, видимо, и настроение. А оно у Ивана Афана­сьевича с обретением нового "дома" - журнала "Наш современник" - было прекрасным. Здесь его всегда ждали, печатали почти с листа.

Спору нет, среди публицистов Васильеву в перестроечное время не было равных в мастерстве, глубине проникновения в проблемы русской провин­ции. Для многих из нашего брата он был примером. Мне довелось участво­вать в "круглом столе", организованном в Борках журналом "Журналист". Присутствовали и тверские газетчики. Помню, с какой жадностью ловилось участниками "стола" каждое слово Ивана Афанасьевича. Говорил он доходчи­во, убедительно, хотя, как и всякий талант, мучился, сомневался. Понимая, что жить, как раньше, нельзя, он не принимал и происходящую ломку всего и вся, когда, вместе с тем, что, действительно, себя изжило, на свалку исто­рии бездумно или злонамеренно выносилось то, без чего жизнь представля­лась невозможной, когда попирались наши национальные традиции, наша коллективистская мораль. Думаю, именно поэтому в большинстве публикаций Васильев как бы останавливался у черты, которую иные горячие головы пере­скакивали безоглядно. У черты, за которой шла речь о купле-продаже земли.

Крестьянский сын, многое в жизни познавший и осмысливший, он пони­мал, насколько это болезненный вопрос. Его не решишь указом сверху. Пси­хология людей ведь не меняется сообразно указам, а опирается на предыду­щий опыт, на прожитое и пережитое. Эта мучительная, побуждающая к пере­осмыслению минувшего и настоящего двойственность отчетливо прослежива­ется в героях его крестьянских повестей из посмертной книги "Завещание" — безвременно ушедшим из жизни руководителе Великодворского райкома пар­тии Озерове и сменившим его на этом посту Котове, председателе колхоза Платонове, механизаторе Куликове, редакторе "районки" Уткине, профессо­ре Дубровском.

Иван Васильев по-сыновьи оберегал родную землю. "...Я люблю эту землю, - признавался он. - Неброскую березовую страну. Тихую мою Роди­ну. Я люблю на ней все: грустные околицы деревень, грязные большаки и звенящие при первом морозце тропинки, серое чернолесье с багряным лис­том и затяжные дожди, голубые озерные дали и нивы-рушнички. Я люблю ее людей, трудолюбивых, радушных, отважных".

Как подтверждение этой любви длинный ряд русских характеров проходит перед нами в его очерках и повестях. Вот — старый солдат Мокеич - от него автор познавал на войне солдатскую науку. А вот — столяр детского дома Пал Ваныч, который "резал правду-матку в глаза" ("Земля русская"). Трудолюби­вая Кирьяновна, которая "своим и обликом, и манерами, и речью напомина­ла о славе своей первой девки на селе" ("Крестьянский сын"). Заступник "за родное и такое беззащитное" Мишка Молчун ("В Топалках что-то случи­лось"). ..

А с какой трогательной нежностью пишет он о матери своей Аксинье Ва­сильевне: "Это она, как только встал я на ноги, вывела меня за порог, на зе­леную улицу, в сад, в огород, а потом в поле, в лес. Она сказала: это стре-кава - обходи стороной, это смородина - ягоду можно есть, а это морковка, сладкий корень, — для тебя посадила. Она научила останавливать кровь из царапины листком подорожника, оттягивать жар холодной стороной мать-ма­чехи. Она показала, где плакала ночью по своим деткам кукушка, оставив на узорчатых листьях круглые светлые капли — кукушкины слезы. Научила резать ветки березы-веселки на веники, брать ягоду-журавину, искать гриб-боро­вик, учила видеть, думать, понимать. Учила не ломать, не топтать, не пор­тить. Наставляла: не жадничай, бери, сколько съешь, другие после тебя при­дут, оставь им.

Устами матери опоэтизированы природа и труд. Во всем она умела ви­деть красоту: и в обложных дождях, и в белых суметах, и в цветении сада, и в отбеливании холстов, и в молотьбе цепами ржаных снопов, и в трепке мяг­кого, струистого льна. Она находила такие слова, такие присказки, такие по­верья, после которых мне непременно самому хотелось пойти с отцом топить дымную ригу, взять отрывающий руки кленовый цеп и молотить в лад со все­ми снопы, сесть на грохочущую мялку и до одури в голове гонять по кругу ло­шадей. И удивительно, не чугунная тяжесть рук и ног, не тошнотворное кру­жение в голове запоминалось после работы, а поющая в сердце радость, словно его, ребячьего сердца, коснулось что-то нежное и красивое.

Теперь я понимаю, что в нас от отцов, а что от матерей. Отцы более про­заичны, они учили нас навыкам и трезвому смыслу, матери - поэзии. Храни­тельницей красоты в доме была мать".

Может, потому, что он так любил землю, Васильев оказался прозорливее многих из нас, годившихся ему в сыновья. Он не проникся иллюзиями отно­сительно фермера, "который накормит Россию", и отчетливо предощущал бе­ды, которые обрушат либералы на русскую деревню.

Так ведь и произошло. Вот очередная грустная история - о судьбе торо-пецкого совхоза "Подгороднее". Ее рассказал мне неизменный участник пра­здников поэзии в Борках писатель Борис Лапченко. Не рядовое, известное в области было свиноводческое хозяйство, когда руководил им Николай Андре­евич Смирнов. Но в разгар перестройки ушел Николай Андреевич из жизни, и руководить совхозом доверили заезжему кавказцу. Свиноводство он руба­нул под корень, технику распродал, людей оставил без зарплаты и надежды на будущее. Сколько таких примеров! Прежде, бывало, куда едут руководя­щие чиновники сельского района? На ферму, к утренней дойке, на машинный двор и на поле, где решается судьба урожая. Теперь же отученная и отлучен­ная от созидания власть ездит на презентации и корпоративные вечеринки и талдычит об "оптимизации", то есть о сокращении школ, клубов, библиотек, магазинов, почтовых отделений, целых населенных пунктов. Это и есть пре­словутая капитализация, при которой холодный и циничный расчет новых хо­зяев жизни вытесняет из обихода уважение к человеку. Капитализация, вновь, как и век назад, берущая русскую деревню на излом, превращающая русского мужика в батрака-поденщика.

"5 сентября умерла сестра Нина, ездили в Кингисепп хоронить. Из род­ных остался я один", — отметил Иван Афанасьевич когда-то в своем дневни­ке. Спустя десять лет ушел и сам — "последыш" Васильевского рода. Не ста­ло его на исходе 1994-го. Это было трагичное для России время. Год назад, по приказу Ельцина, расстреляли российский парламент. Разгоралась новая кавказская война. Ивану Афанасьевичу, думаю я, было гораздо больнее, чем нам, кто моложе его на целое поколение, осмысливать расстрел защитников законно избранного Верховного Совета, торжество олигархов, падение нра­вов, ублюдочность новой журналистики, развал деревни, кровь в Чечне... Эта непреходящая боль наверняка укоротила ему жизнь. Ведь и умер он 31 де­кабря 1994 года, в день устроенной Ельциным и Дудаевым кровавой бойни в Грозном, пресловутого "новогоднего штурма". Так закончилась "перестрой­ка", на которую было столько надежд...

Хоронили писателя в сосновом бору на великолукском кладбище. Кусал­ся морозец, но люди стояли с непокрытыми головами. Звучали слова проща­ния от Псковской, Тверской, Великолукской администраций. Но не было на проводах тех, кому Васильев был нужен на заре перестройки. Что ж, иных уж нет, а те далече. Возможно, они и не знали, что умер Писатель. Да и зачем им было это знать? "Если хочешь быть спокоен, не принимай горя и неприят­ностей на свой счет, всегда относи их на счет казенный", — писал Козьма Прутков. Что ни говори, смерть человека многое проясняет в отношении к не­му тех, кого он при жизни считал друзьями и единомышленниками.

Но важнее другое. Писатель выдержал испытание временем. Он был бес­пощадным исследователем общественных нравов, вдумчивым философом, мудрым политиком. Книги, статьи его в журналах и газетах воспринимались общественностью неоднозначно. У него были не только почитатели, но и за­вистники, недоброжелатели. Были люди, конъюнктурно прислонившиеся к его таланту. Сам он конъюнктурщиком никогда не был. Неизбежный разлад с властью привел его к окончательному отчуждению от общественной жизни и бывших коллег. Кому, как не Васильеву, было знать психологию газетного мира. Вчера, когда ты был вхож в административные кабинеты, в адрес тво­их книг и статей расточались комплименты, а сегодня, когда власть начала на тебя коситься, ты в писательском и журналистском кругу что бельмо на гла­зу. Вспоминается мне, как многие бывшие коллеги Ивана Афанасьевича по "Калининской правде" восхищались им, ставили в пример его творчество на редакционных летучках, но — невзлюбило его чиновничество, и картина мо­ментально переменилась.

Поддавшись искушению перестройкой, Иван Афанасьевич нашел в себе мужество вернуться на круги своя. "Беру на себя", "Коренные и приезжие", "Я люблю эту землю", "В краю истоков", "Открытие человека", "Возвращение к земле" — то, о чём написал Васильев в этих и других своих книгах, в наши дни, пожалуй, еще более актуально, чем при его жизни. Спор материального и духовного, государственного и частного, отношение человека к земле и вла­сти к человеку, ответственность руководителя, плановость и инициатива, пре­дательство интеллигенции, сохранение памяти о прошлом... Эти темы не уш­ли из нашей жизни, а еще более обострились.

Последние публикации Васильева в "Советской России" — крик отчаяв­шейся души, но "перестройщики" его уже не слышали. Ни Горбачев, ни Яковлев, ни другие, звонившие ему в Борки, расточавшие комплименты, просив­шие совета,.. Его дневники "Только и всего" вообще не стали достоянием ши­рокой общественности, хотя и являют собой пример яркой, талантливой пуб­лицистики. Не стали, потому что, как и все правдивое и талантливое, опасны для сделавшей опору на чистоган власти. Трудно не согласиться с Арсением Ларионовым, отметившим в предисловии к дневникам, напечатанным в жур­нале "Слово": "На моей памяти нет более яркого писательского примера, ког­да совесть человеческая вывела бы публициста на путь очищения он генсе-ковской скверны, от всего подлого и омерзительного, что несут в себе ласки и двуличные обхождения на партийном Олимпе". В который уж раз перечиты­ваю бескомпромиссные строки Ивана Афанасьевича:

"Рецептов два: отнять наворованное и опять всех уравнять, либо воров не трогать и отдать им власть. Выбрали второй вариант: хватайте, жадные и во­роватые, глотайте, кто сколько сможет. Из одной крайности в другую. А того не знают, что у человека есть и другая природа: он коллективист, он принад­лежит к разряду "стадных", ему предписано жить сообществом. Так и искали бы "лечение" посредине, на сочетании двух начал, ан нет, дадим свободу во­рам, они живо ленивых вымуштруют. Не согласятся? Взбунтуются? Ничего, дайте срок, одних придавим, других приучим. Задурим им голову, обведем вокруг пальца и подведем к выводу: альтернативы нет. Это и есть тактика, она всецело в руках вождя и его шайки".

"Чем больше я, неся в себе веру в добро и правду и имея целью служе­ние добру и правде, входил в мир чиновный, вникал в его заповеди, тем больше убеждался в его перерождении. И убеждали меня в этом вы, бесприн­ципные "выгодники". Вас становилось гуще и гуще, вы пожирали мир веры и правды, как гусеницы капусту. Меня отвратило от вашего мира, он перестал быть для меня магнитом, он уже не притягивал интеллигентностью, тянул лишь чиновной выгодностью, а это было не для меня. Но и вернуться в свой исходный, крестьянский мир уже не мог, я только отступил к нему - настоль­ко, чтобы не оборвалась совсем пуповина, чтобы не перестала она питать ду­шу народной нравственностью, единственным противоядием от разлагающей выгодности мира чиновного".

"Страна, как загнанная лошадь, брошена. И на нее спущена стая шака­лов, и своих, и забугорных. Ах, с каким вожделением, с какой жадностью и цинизмом кинулись они терзать еще живое тело! Ужасно видеть искаженные злобой и жадностью лица! Цинизм политиков передается народу, в людях ис­чезает всякое подобие совести. Таким букетом гадостей начинается капита­лизация России. .."

"Когда-нибудь прозаики и поэты обратятся к поколению родившихся в пер­вой четверти века и ушедших в последней четверти. Так пусть они знают, что этому поколению россов выпало два испытания на жизнестойкость, в юности и в старости: страшное поражение и сияющая победа — она придет и на этот раз, ибо солдаты уходят, сражаясь, а сражающиеся за честь не погибают!".

Тщетно надеяться, что затронут эти слова российских нуворишей. Глухи они к народной боли. Между ними и народом - полоса отчуждения и недове­рия. Зато народ Ивана Афанасьевича слышит. Слышит, потому что крестьян­ский сын Васильев, как был с народом, так и остался. Остался даже после своей смерти. Пожалуй, наиболее сильно ощущаешь это, читая и перечиты­вая его "Раздумья". На первый взгляд, они - о разном. Но объединяет их все та же глубинная мысль — человек, оторвавшийся от своих корней, от памяти о деяниях своих предков, не способен творить, созидать, строить. Он быст­ро теряет стыд, поддается дурным влияниям, предавая и сдавая в угоду "сладкой" жизни то, что вершилось трудом предыдущих поколений.

"Наш путь тогда чего-то стоит, когда, на проселки свои возвратясь, не стыдно людям в глаза посмотреть".

Ивану Васильеву смотреть в глаза людям было не стыдно. Потому и па­мять о нем прочна и долговечна. Праздник фронтовой поэзии, который еже­годно проходит в Борках, давно уже стал традиционным. Проторили дорожку в Борки Валентин Курбатов, Александр Бологое из Пскова, Александр Бобров из Москвы, Борис Лапченко, Евгений Сигарев, Михаил Петров, Иван Деми­дов из Твери, другие литераторы.

...Нарисовавшиеся в прозрачной дымке Великие Луки, от которых до Борков менее получаса езды, вывели меня из раздумий. В Борках, у музей­ного комплекса Ивана Васильева, было пустынно, однако наличие микроав­тобуса с псковскими и легковушки с тверскими номерами свидетельствовало о прибытии гостей. Ага, вот и они — псковская поэтесса и прозаик Ирена Панченко, поэтесса Вера Сергеева, бард, поэт и прозаик Александр Казаков, еще несколько незнакомых мне людей.

Из прилегающего к селу леска вышел средних лет человек с мокрым вес­нушчатым лицом, оказавшийся секретарем Союза писателей России, поэтом из Пскова Станиславом Золотцевым (ныне уже* к несчастью, покойным).

— Искупался в озере. Прекрасное, необыкновенное ощущение. Кстати, ваши тоже где-то там, — кивнул он головой в сторону мерцающей внизу, сре­ди голых деревьев, водной глади.

В тот раз тверское представительство выглядело в Борках весомым. За­годя приехали из Твери поэты, секретарь Союза писателей России Евгений Сигарев и Иван Демидов, бард Людмила Гладковская, а из Торопца — публи­цист и книгоиздатель Борис Лапченко. В разговоре с псковскими коллегами мы не заметили, как подтянулся народ, — местные жители, друзья Ивана Ва­сильева из Великих Лук, участники художественной самодеятельности.

Звучали патриотические стихи, песни, воспоминания ветеранов, и наст­роение мое, испорченное дорожными картинами, как-то незаметно улучши­лось. "Нет, все не так уж плохо, — думал я. — Главное, сохранилась в нашем народе духовная сила, а это значит, что народ не сдался и рано или поздно скажет свое слово".

Спонсором праздника, как нам сказали, выступила поклонница творчест­ва Васильева из далекой Венесуэлы, но отнюдь не псковская власть, которая еще недавно активно помогала музею в проведении его мероприятий. Не бы­ло в Борках ни телевидения, ни радио, ни областной прессы.

Догадываюсь, почему праздник фронтовой поэзии в Борках начал раз­дражать высоких чиновников. Слишком уж разнится их хватательная филосо­фия с Васильевской философией служения и сбережения. Тем более что Иван Афанасьевич Васильев никогда и не скрывал своего нелицеприятного отноше­ния к "новой элите". В повести "Накопление гнева" он размышляет: "Вот и опять в конце XX века, когда за плечами уже тысячелетний опыт поражений и побед — казалось бы, заучи, усвой, следуй! — так нет же, выползла из запе­чья мелочь тщеславная и начала свое поганое дело: ссорит народы, бегает по миру с сумой, зовет иноземцев-терзателей... Вглядитесь в их образины — не в лица, не в лики, а именно в образины! — опухшие, плешивые, косоглазые, будто сшитые пьяным портнягой из разномастных шматков, сутулые, угрю­мые, писклявые и хрипатые — смотреть тошно: выродки какие-то! Продукт разложения, плод бездуховности. Наверное, и впрямь гнилое содержание не может обрести красивого вида — гнилье выпирает наружу и поганит облик. И как же много их, дегенератов, шизиков, неврастеников! И все рвутся в ли­деры, все хотят быть наездниками, да чтоб не в одиночку гарцевать, а табу­ны за собой вести".

И все же Васильев верит, что время "мелочи тщеславной" пройдет, что "...не в столицах, в глубине России встанет сила и возвратит отнятое у нас Отечество". А мерилом всему должно стать не слово, а действие. "Нравствен­ность имеет два уровня: сознание и отношение", — подмечает он. В этом про­стом заключении — глубокий смысл. Писатель словно бы сигнализирует об­ществу: мало понимать суть происходящего и предаваться разговорам об этом, надо еще и конкретно действовать. Действие есть практическая реали­зация отношения.

Тревожные мысли одолевали меня обратной дорогой в Тверь, но, жила в душе надежда на то, что сбудется пророчество писателя из Пскова Валенти­на Яковлевича Курбатова: "Все написанное и сделанное им было сделано жи­вым сердцем. Жизнь себя покажет и в свой час раскроется во всей полноте, и не надо быть никаким пророком, чтобы сказать, что в следующие годы Иван Афанасьевич будет расти, и расти в сознании даже вчерашних противников, пока мера понимания этого человека не станет соответственной его действи­тельному значению".

 

КИРИЛЛОВ Валерий Яковлевич родился 20 сентября 1946 г. в г. Андреаполе Кали­нинской области, окончил факультет журналистики ЛГУ в 1974 г., работал ре­дактором районной газеты в г. Нелидове, затем редактором областной молодеж­ной газеты "Смена", заместителем председателя Тверского областного телеради­окомитета. Выл главным редактором тверской областной газеты "Тверская жизнь". Народный депутат РФ в 1990—1993 гг. Член Союза писателей России. За­служенный работник культуры России, лауреат премии Союза журналистов Рос­сии. Автор двадцати книг прозы и публицистики.

Кириллов В. «Солдаты уходят, сражаясь…» : к 85 – летию Ивана Васильева // Наш современник. – 2009. - № 7.

 

Добавить комментарий


 
Авторизация



На сайте
Сейчас 29 гостей онлайн

Псков. Централизованная библиотечная система. Краеведческая справочная интернет-служба. © 2018

Сайт создан в рамках мастер-класса
«Технология создания интерактивных сайтов»,
организованном на портале Сеть творческих учителей
Рукодитель мастер-класса Д.Ю.Титоров